О трагическом чувстве. (Введение в разговор о трагических сюжетах.) 22 October 2009, 01:12
Появляется страх сна, как страх пустоты. Многие дети мечтают изобрести лекарство от смерти; не перестают надеяться, что гармония восстановима.
Однако это детское самоуспокоение еще больше невротизирует психику. Особенно если рациональные взрослые, адаптировавшиеся к неотвратимости смерти, внушают, что лекарство от смерти противоречит законам природы.
До определенного момента в мире ребенка нет смерти. Смерть еще не часть СВОЕГО опыта. Поэтому кончина бабушки или дедушки – это не переживание трагедии, а, например, щемящая грусть (наподобие грусти от расставания с уезжающим в командировку папой).
Смерть неотвратимо вторгается в жизненный мир с нарождением «здравости» рассудка. Так называемый «здравый смысл» нововременного человека становится органической составляющей идентичности.
Речь идет именно о европейском человеке Нового времени, когда религиозность постепенно перестает быть универсальной объяснительной матрицей и появляется обыденная логико-эмпирическая здравость как универсальная мыслительная схема.
Ребенок начинает глядеть на мир глазами впитанной «здравости» среды. И вместе с нарождением здравости возникает чувство неотвратимости смерти (трагическое чувство жизни).
Жуть от осознания конца в детстве – максимальна, потому что у ребенка еще не сформировались механизмы сублимации смерти. Он еще не умеет отсрочивать смерть. Осознание ребенком неизбежности смерти сродни ощущению, что смерть наступит в самое ближайшее время.
И вот ребенок по-детски ищет «здравые» подтверждения, что смерти не существует.
У каждого ребенка свои аргументы в пользу бессмертия. Например, ребенок может прочитать в научно-популярной книге, мол, не исключено, что через миллионы лет клетки точно также сложатся, и он снова родится.
- Миллионы лет! Как же это долго!!!
Его здравость линейна. Ребенок не осознает, что в состоянии НИЧТО нет временной длительности.
Если еще совсем недавно страх перед болезнью – это страх перед болью, то с вторжением смерти болезнь воспринимается как первый звонок неотвратимого конца. Например, ребенок, порезавший палец, боится, что у него вся кровь вытечет. Исключение составляют так называемые «привычные» болезни, например, простуда. Все болеют, никто не умирает. Такая безопасная болезнь – повод, например, не ходить в школу и поэтому воспринимается как нечто позитивное.
Но вот, взросление: острота переживания неотвратимости смерти вытесняется поточной динамикой жизни. Возникают счастливые моменты, их сменяют драматические ситуации, и снова счастье, и снова драма.
Однако комфорт, который мы испытываем – это сублимация смерти, способ примирения с определяющей трагической необходимостью.
Вся правда в том, что мы умрем. Смерть преследует нас. Ощущение конца – есть атомарное, определяющее психологическое состояние. Это чувство постоянно, в отличие от временного чувства радости.
Таким образом, трагическое чувство жизни есть основание бытия. Именно неотвратимость смерти задает сумму актуальных тем, проблем, философских и эстетических рефлексий.
Практически все мировые сюжеты – это варианты развития темы жизни и смерти. Жизнь и смерть – есть основополагающая всемирная коллизия. Неразрешимое противоречие между чувством недостаточности отведенного жизненного срока и преждевременным небытием есть инвариант суммы драматических противоречий: между страстью и долгом (Лавренев «Сорок первый» - любовь к врагу), глубинным моральным законом и конъюнктурным предписанием (трагедия Софокла «Антигона»), между убеждением и жизненными обстоятельствами (драма Родиона Раскольникова), между ценностями и безволием (некоего мерзавца угнетает собственное ничтожество), между свободой и необходимостью (драма Мармеладова: «Это же надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти) и.т.д.
Во всех этих противоречиях драматизм и неразрешимость задается неотвратимостью катастрофы. Однако Родион Раскольников, находясь на грани распада из-за противоречия между навязчивой идеей и глубинным моральным законом очищается религиозным чувством, покаянием и смирением. Потому его состоявшаяся катастрофа (моральная смерть) через раскаяние приводит к перерождению (возрождению, воскресению). Сюжет «Преступления и наказания» можно с полным правом назвать трагическим (у Вяч. Иванова есть книга «Достоевский и роман-трагедия), однако трагичность истории Родиона решается в духе средневековых христианских трагедий, где за смертью следует воскресение, а человеческая жизнь проходит в смирении и утешении.
Именно при восприятии трагических сюжетов достигается эффект максимальной эмоциональной вовлеченности читателя (зрителя). Потому что переживание смерти и всех вытекающих из нее (равно как и втекающих) проблем - пространство наибольшей тематической актуальности, магистральная человеческая дума.
Все это нам позволяет говорить о трагическом чувстве как основном модусе философско-эстетических осмыслений жизни.
